Невинная для Лютого

Это как быть закодированным, но сорваться. Трындец, Чех подсунул мне яд медленного действия.

Я плавно вышел из ее горячего тела, спрятал глаза, что наполнились сталью, и сдвинулся так, чтобы Лина не видела, как снова ее хочу. Нашел на краю кровати рваную свадебную рубашку и осторожно стал вытирать девушку от семени. Крови нет, кожа слегка покраснела, но уже расслабилась и не пульсировала.

— Все хорошо? — я осмелился посмотреть на нее и затаил дыхание. Что-то не так? Почему она не двигается? Смотрит и молчит.

Не молчи, Ангел, скажи, как ты меня ненавидишь. Скажи…

— Ты обещал спеть малышу, — настойчиво напомнила она и, притянув покрывало, стыдливо прикрыла лобок. Слегка округлившийся животик же оставила открытым. — Я жду.

Я не умел петь, никогда не учился, но Сашка обожал короткие песенки перед сном. Выпрашивал, не отпускал, пока я не спою хоть одну.

Пришлось потянуть второй край простыни, чтобы прикрыться. Прочистил горло и, откашлявшись в кулак, всмотрелся в румяное лицо девушки — моей жены теперь.

— Не сбежишь от ужаса? — уточнил я и так приятно было поймать еще одну ее улыбку. — Ладно, — подкрался ближе к животику и тихо-тихо запел: — Баю-бай, крадется дрема. Он разносит сны по дому. И к тебе пришел, малыш — ты уже так сладко спишь.

Лина затаила дыхание, глаза её заблестели, уголки губ дрогнули.

— Никогда бы не подумала, что ты поёшь, — тихо призналась она. — Могла представить, как расшвыриваешь людей, как выбиваешь дверь, как… Много чего. Но вот чтобы колыбельная.

 — Осеклась и, отвернувшись, часто-часто заморгала. Добавила слегка хрипло: — У тебя красивый голос.

Мне стало не по себе, но я удержался в том же положении.

— Я и не пою, Ангел. Тебе почудилось. Это моя тень, Лешка Береговой, когда-то умел, а я… — пришлось встать, чтобы вдохнуть, — я нет.

Она притянула одеяло ближе к подбородку и спросила натянуто:

— Это всё? Чеху этого будет достаточно?

Кивнул, потому что слова встали морским ежом в горле.

Вот и все. Нежность рассыпалась, страсть остыла, нега растеклась по коже, и мы вернулись туда, откуда пришли.

Я встал, оставив простынь жене, и молча ушел в ванную.

После холодного душа, накинув халат, через спортзал вышел в коридор, чтобы добраться до кухни. Везде было тихо. Охранники у двери нашей комнаты мерзко захихикали, стоило мне появиться. Вот же ублюдки, а еще правосудие, форма ментовская. Козлы драные.

Пусть только тявкнет хоть кто-то, завалю на месте, и плевать, что будет.