Девочка, которую нельзя

Пристально, с интересом. А я даже не покраснела. Ну просто куда ещё больше-то? Разве что светиться начать.

— Но ведь это не вопрос, Слав, скорее просьба. И это не по правилам. Но, если хочешь, можем ввести в правила и просьбы. Дашь на дашь.

— Это как?

— Я показываю тебе, ты мне.

Я сконфуженно опустила взгляд. Он, вообще, что сейчас имел в виду? «Я показываю тебе, а ты мне…» — звучит довольно двусмысленно, разве нет? И что делать? Соглашаться? Опять скажет, что я озабоченная. А если не соглашаться, то… Да, боже, откуда я знаю, что делать? Мозг говорит одно, тело — другое. Тело хочет здесь и сейчас, и именно с ним, а мозг напоминает, что просто кое-кому нельзя было бухать! А кроме того, если всё зайдёт слишком далеко, то… Простынки-то больничные. А вдруг не отстираю потом? Кровь всё-таки.

— У тебя тату на плече, — вывел меня из заторможенной задумчивости Гордеев. — Но под рисунком шрам, и довольно необычный. Я хочу его видеть.

— Эээ… — опешила я. — Чего?

Гордеев развёл руками:

— Дашь на дашь.

Это было так неожиданно, что я онемела.

— Ну так что? — закинув руки за голову, схватился он за ворот футболки. — Снимаю?

Дело ведь не только в том, что я стеснялась своего шрама. Просто одним показом наверняка не обойдётся, Игнат начнёт расспрашивать, а я не готова об этом.

«Если ты изначально не доверяешь партнёру — зачем вообще соглашаться на игру?»

А вот он готов.

«Доверие. Ну или НЕдоверие. Выбирать тебе…»

Закусила губу и кивнула. Гордеев снял футболку и, оседлав стул, развернулся ко мне спиной. И я почувствовала, как поднимаются волоски на руках, когда увидела этот кошмар.

Жгуты застарелых шрамов полосовали спину хаотично, накладываясь друг на друга, пересекаясь, сливаясь в единый рубец и снова расползаясь на отдельные дорожки. Кое-где даже можно было угадать фрагменты отодранной, и неправильно приросшей кожи. А вот плечи напоминали скорее «воротник» из крокодиловой кожи: аккуратные, ритмично сложенные в своеобразный рисунок «щитки» шрамов словно проросли поверх тех, безобразных. И в этом даже была какая-то неожиданная, необузданно-дикая эстетика.

Я, конечно, пока ещё так себе ветеринар, да и не хирург ни разу, но понять сколько во всё это вложено, с одной стороны, садистского зверства, и с другой, времени и мастерства — тут много ума не надо. Но ещё меньше надо ума, чтобы просто почувствовать сколько здесь боли!

Наверное, нужно было что-то сказать, но слова не шли. Я просто смотрела и боролась с непреодолимым желанием прикоснуться.