Скандальный

Спустя двенадцать лет с тех пор, как Джордан показал мне жестокость, нарушив привычный ход моей жизни, он сделал это снова.

* * *Я была дома и вскрывала упаковки с вариантами париков для мамы, которые заказала в еврейском православном магазине в Бруклине, когда он вошел в мою комнату. Джордан не утруждался постучать, а я не стала обременять себя вопросом, почему он дома. Он никогда не бывал дома и уж точно ни разу не заходил ко мне в комнату, но я ходила вокруг него на цыпочках. Казалось, что за последние недели его манерное, эгоистичное поведение стало только хуже.

– Я могу чем-то помочь? – спросила я, раскладывая на кровати светлые парики из человеческих волос, расчесывая их и пытаясь решить, какой из них больше всего понравится маме.

Джордан облокотился плечом о дверной косяк, глядя на меня с презрением. Я задумалась, мог ли он почувствовать, что я стала другой. Потому что, переспав с Трентом Рексротом, я определенно изменилась сильнее, чем выдавало мое тело. Потрескавшиеся, болезненные, красные соски, розовые следы на заднице и бедрах были лишь внешними декорациями. Но когда он кончил в меня, то оставил мне кое-что. Часть своей силы.

– Присядь, Эди.

– Назови мне хотя бы одну вескую причину, – ляпнула я, взяв в руки парик и водя по нему расческой из бамбука.

Я была не в настроении слушать нотации, а если речь шла о флешке, то он должен был дать мне больше времени. Трент не просто сидел у меня на хвосте. Он уже намотал его на мизинец.

– Я твой отец, и ты не посмеешь мне перечить, если хочешь жить мирной, спокойной жизнью. А теперь садись."

"Он прошел в комнату, источая пренебрежение взглядом своих жестоких голубых глаз. Я неторопливо присела на край кровати и встретилась с ним взглядом. Мое молчание говорило красноречивее всяких слов. Я надеялась, что он мог расслышать каждое слово, которое оно излучало.

– Эди, боюсь, что в скором времени в этом доме наступят перемены, и моя обязанность первым делом сообщить об этом тебе, поскольку ты взрослый человек, несущий ответственность за себя и свою мать.

Не обращая внимания на подколку в адрес моей матери (он и сам едва ли был почтенным кандидатом на роль родителя года Тодос-Сантоса), я скрестила руки на груди в ожидании продолжения.

– Я ухожу, – просто заявил он, будто его слова не ударили меня по лицу, словно пощечина. Будто бы перед моими глазами не заплясали черные точки.

– Почему? – спросила я.

Меня не волновал его уход. Даже наоборот: на ум пришло выражение «скатертью дорога».