Надсада

Давай простим друг друга за все и будем вместе.

– Мне нечего тебе прощать, я и тогда не думал о себе – больше о тебе. Я знал, что ты – чистая и тебя может обмануть всякий проходимец. Теперь – другое. Теперь ты – зрелая женщина и сама можешь во всем разобраться. Только, конечно, жаль столько потерянных лет.

– Не жалей, не надо. Мы – наверстаем. Мы все переживем. Ведь главное – любовь, и она пришла к нам еще тогда, только мы не успели ее разглядеть, не смогли понять, что это была наша с тобой главная весна, с которой в жизни все и начинается. Помнишь, перед тем как расстаться, ты мне читал свое стихотворение.

– И ты – запомнила?.. Я думал, что для тебя это не имело никакого значения.

И он, как бы собравшись с мыслями, начал читать:

– Я, Миша, все помню. И чем дальше мы уходили с тобой от той весны, тем лучше, острее или даже – больнее досаждала мне моя память. Потому и сказала тебе в нашу первую после разлуки встречу, что боюсь одного – проспать, потерять в повседневной сутолоке то единственное, главное, без чего не прожить. И теперь уже не потеряю.

Они останавливались: она льнула к нему, он прижимал ее к своей груди. Он целовал ее губы, ямочки на щеках, она отвечала ему тем же.

А вечер уже довершал свою закатную песню. Багряное марево на горизонте теряло свои яркие краски, небо темнело – скоро должны были появиться первые звезды.

Они вернулись к людям, домам, улицам и переулкам. Остановились у двери ее квартиры, она достала ключ, и они вошли.

И что успели наговорить друг другу в эту ночь, в чем покаяться и в чем побожиться – никто не скажет.

А спустя еще пару дней поехали в Ануфриево, стараясь подгадать к самому обеду, – вернее, того хотела Люба, чтобы родители были дома и сидели за столом.

И все случилась, как того желалось.

Вошли в некотором смущении, остановились у порога, и Люба просто сказала:

– Вот мой суженый – прошу любить и жаловать. Мы с Мишей знаем друг друга давно, но я была молода и глупа, выйдя замуж за Курицу. А надо бы – за петушка… Теперь мы снова вместе и никогда больше не расстанемся.

Легко и молодо засмеялась.

Мать всплеснула руками: «Ой, люшеньки…» Степан Афанасьевич поднялся со своего места, подошел к новому зятю и протянул руку:

– Что ж, Михаил Николаевич, рад знакомству. Теперь мы не то что в тайгу пойдем, теперь мы по-родственному будем вести заготовку кедрового орешка – делить-то нам уже нечего. В огнем, детки, живите и любите друг дружку. А мы с матерью будем рядышком с вами.