Надсада

Шил себе обувку. Питался тем, что находил в тайге. Спал зимой в снегу. Зароется поглубже в снег и спит. Чай заваривал из кореньев. А добывал столько, сколько и пятеро матерых промысловиков не добывали. Ему ничего не платили, а он и не спрашивал – хорошо хоть тремя орденами наградили. Он мог быть при деньгах, а был самый бедный во всем поселке. Потому, видно, Раиса его и бросила.

– А ты знал эту… его Раису?

– Конечно, знал. Красивая была баба, разбитная. Бросила Воробья и ушла к одному зажиточному промысловику – у того как раз жена померла. Прижимистый был мужик. Шкурки сбывал налево. Орешек кедровый добывал и так же сбывал в райцентре. Только, думаю, вряд ли она нашла с ним счастье.

– Воробей – человек легкий, преданный, весь как на ладони. Тот же – скрытный, себе на уме. Бивал ее, говаривали в поселке. А ежели бьют, то како уж там счастье… Женщина любит уважительность, заботу, внимание.

– Да вот он, легок на помине.

В ворота въезжал Гнедой, Евсеич с вожжами в руках вышагивал рядом. На телеге – спинки кровати, сетка.

– Заждалиси старого промысловика, – подскакивал на ходу. – Степан вам привет передает, в гости поджидаи-ит. От… и – до!..

На шестом году учебы в институте Люба приехала не одна и, как выяснилось, с мужем. Оженились без ведома родителей, но оправдываться не стали. Муж Виктор оказался мужчиной разговорчивым, глядел с усмешечкой, острил. И по двору прошелся, и в стайку дверь открыл, и по бревнам дома рукой похлопал, наподобие того как хлопают по боку дозревающего кабанка, – по хозяйски, со вкусом, с толком.

– Крепенькая избушка, – молвил. – Для нас с тобой – халявная дача. Мы, Люба, сюда приезжать будем. И сенца накосить подмогем – молочко-то наследнику понадобится.

И скосил глаза на Любин живот.

– Ах, ты господи! – всплеснула руками Татьяна. – Да как же без молочка-то… Мы и Любочку на молочке вырастили, и внучонка, какой народится, не обидим.

– Смолкни, – по заведенной привычке оборвал ее Степан. Его покоробило от слов о «халявной даче». – Не народился еще.

«Ишь, халяву нашел. Погорбатился бы на энтой халяве, дак не трепал бы языком».

– Будет, батя, у меня корень крепкий, со знаком качества, я об этом открытым текстом говорю. Да и Любаша у вас, смотрю, не от гнилушек рождена.

«Увел, стервец, – неприязненно подумал Степан. – Как лошадь увел со двора, ворюга…»

Не понравились, видно, такие речи и Любаше: повела бровью, развернулась и ушла в дом.

«Ага, – тут же отметил Степан. – Норов-то остался – наш, беловский.