Черные Шипы (ЛП)

Как и в чертовой камере, ее теплого тела под моим достаточно, чтобы закрепить ее присутствие в моей чертовой душе.

Я отпускаю ее рот, но обхватываю пальцами ее подбородок, впиваясь ногтями в мягкость ее плоти и чувствуя ее пульс под своей кожей.

— Себастьян… — выдыхает она с облегчением.

Звук посылает прямой удар моему члену, и он напрягает мои штаны и ее ягодицы. Неважно, как сильно я ее ненавижу, неважно, как сильно я планирую уничтожить ее, я не могу перестать хотеть трахнуть ее.

В этом чертовом порядке.

— Ты ждала своего мужа, моя шлюха?

— Ты только что вошла в дом моих бабушки и дедушки под его руку, чтобы, черт возьми, уколоть меня?

— Я не хотела приходить сюда.

— Но ты это сделала. Наверняка, ты прекрасно знаешь о последствиях, — резко говорю я ей в ухо, и она вздрагивает, у нее перехватывает дыхание.

Мне нравятся гребаные звуки, которые она издает, когда я пугаю ее до глубины души.

Когда я — единственное, о чем она может думать.

Я хватаю ее за грудь и сжимаю твердый сосок сквозь ткань, и она вздрагивает от прерывистого вздоха и сдавленного стона.

— Нет… — шепчет она. — Не надо…Себастьян…

— Не прикасаться к тебе? Трахать тебя? Не заставлять тебя кончать так сильно, что твой недомуж услышит, как ты выкрикиваешь мое имя? Потому что ты будешь кричать, Наоми. Громко.

— Нет… — слово сдавленное, почти неразборчивое.

Я щипаю, затем скручиваю ее сосок с той же силой, которая бурлит в моих венах с тех пор, как она вошла в дом моих родных.

Или, может быть, с тех пор, как она вернулась после того, как была невидимой в течение многих лет.

— Нет… Себастьян… нет…

— Ты знаешь, как сильно меня заводит это слово, Наоми. Так вот почему ты говоришь это после того, как весь вечер строила мне глазки типа ”трахни меня"?

— Я… не делала этого.

— Да, ты это сделала, моя шлюшка. Ты наблюдала за мной, когда была на руке своего мужа, вероятно, фантазируя о том, как я разорву твою тугую пизду и трахну ее как следует. Должен ли я взять тебя на полу, как грязную шлюху? Или, может быть, я сделаю это на улице, прислонившись к одному из деревьев, и устрою всем представление.

У нее вырывается низкий стон, и я понятия не имею, из-за моих слов или из-за того, как я безжалостно мучаю ее соски.

Мне в любом случае все равно.

Потому что я сейчас близок к тому, чтобы сойти с ума.

Превращение в моего зверя может быть лучшим вариантом, но я задерживаюсь на этой фазе между жалким человеком и бесчувственным монстром.