Человек в чужой форме

Царица Тамара вздохнула, опустила ресницы, густая тень от них легла на щеки, смягчив резкие, чеканные черты, и похорошела она невероятно. Подобравшись поближе к капитану, подцепила его за лацканы, притянула к себе и прошептала на ухо:

— Коля, она беременная.

— Ты откуда… — начал было Николай Николаевич, краснея.

— А вот знаю. — Она легонько отстранилась, сложила руки на груди. — И папаша — комсомолец, мастер и официальный умница Жорка Мохов. Который, чтобы ты знал, левые партии деталей гонит из казенного, а то и материала заказчика.

— Это-то откуда…

— Не твое дело. Знаю наверняка.

Сорокин молчал.

— Эва как ты меня орлиным оком сверлишь, — усмехнулась Тамара Тенгизовна. — Ты не на меня, ты хотя бы на шаг вперед смотри. Анька только-только за ум взялась, путалась с кем ни попадя, но теперь, как обручилась с Моховым…

— Ничего себе, взялась за ум! — возмутился Николай Николаевич, отводя глаз. — Или это, по-твоему, распоследняя пакость, а там — до смерти святая?

Царица Тамара, как будто не услышав замечания, продолжила:

— Дура она, да. И он дурак. Попили чайку вечерком, придумали ограбление: под покровом темноты Анька открывает замок, наводит беспорядок. Только дурачок этот, брезгливый сластена, уронил надкушенную шоколадку на пол и не стал поднимать… Детский сад? Глупость?

— Глупость, Тома, — эхом повторил Сорокин, — наивная, глупая… глупость.

Тамара Тенгизовна по-прежнему улыбалась, но уже чуть не умоляюще — невыносимая картина."

"— Коля, дорогой, ущерба-то на полсотни. Девочке двадцать, идиоту этому — двадцать три. Как она будет с ребенком за решеткой? А этот… мамашу его, комсомолец, как будет людям в глаза смотреть? Неужто такой грех на себя возьмешь, Коля?

«Вот это да-а-а-а», — думал Остапчук, глядя на то, как Анька Останина и мастер Мохов, скрючившись да скукожившись, поспешают мелкими шажками за строгой Царицей Тамарой, плывущей лебедем в своем видавшем виде пальтишке.

Поравнявшись с сержантом, заведующая столовой повернулась и приказала:

— В ножки поклонитесь человеку, за себя и за дитятко ваше! Если бы не Иван Александрович…

И эти двое — крикастая Анька и вечно дерущий нос сопляк Мохов, — беспрекословно подчинились.

Саныч вспыхнул, как рак в кипятке, бросил затравленный взгляд на Тамару, та предостерегающе подняла палец: оставьте, все правильно.

Сорокин, злой и чем-то сконфуженный, крикнул в форточку:

— Товарищи, рабочий день не закончен.