Человек в чужой форме

— Совсем другое дело, — сообщает нам помощник мастера, застенчивый кареглазый юноша, — раньше, будем говорить, оторвался ремень — и бегай, ищи шорника. Отсюда и простой. Теперь я снимаю трубку и сигнализирую, а диспетчерская по всем этажам сигналит, кто и куда нужен».

Вера скрипнула зубами. Что ж такое…

«Товарищ Гладкова поясняет:

— Телефонная связь освобождает нас всех от пустой беготни и снабженческой суеты, а у актива освобождается время на то, чтобы обдумать, как еще можно усовершенствовать технологические процессы.

Весело прерывает руководство ударница Иванова:

— Скоро вы не узнаете нашу фабрику. Везде будут новые, прекрасные станки, восстановим узкоколейку до железнодорожных путей…»

Бедная Вера Вячеславовна в отчаянии зажмурилась, потом снова уставилась в газету. Строчки так и плыли перед глазами: «А теперь пройдемте в общежитие…»

О ужас, не надо туда ходить. Какая стыдоба, какой позор, до сих пор щеки пылают. Откуда из нее все эти слова повылезали, ведь она такая интеллигентная, терпеливая женщина. Просто вывели из себя эти драчуны, колхозники неблагодарные, уволила в момент, без выходного пособия — и пусть жалуются куда угодно! Лапотники неблагодарные, убогий оргнабор!

Все, хватит, решила она, еще полдня трудиться, а желание лишь одно: вцепиться зубами в подушку и рыдать злыми слезами.

Что ж так, товарищ директор? Желала же отличиться — чем недовольна? Вот, в газетах про ваши достижения пишут, правда, про ваши ли?

Снова стук в дверь, вошла Машенька — она и одновременно не она, сияющая своим круглым ликом, как ясно солнышко.

— Вера Вячеславовна, к вам Максим Максимович, то есть, простите, товарищ Кузнецов.

«Сегодня день такой, — философски размышляла Вера Вячеславовна, — меня решено добить окончательно. Ничего не попишешь, пора объясниться…»

Несмотря на то что вот уже с неделю она взращивает в себе готовность к бунту против идеи крепкого тыла, спокойствия, удобства и веры в то, что все возможно, стоит захотеть — а теперь откровенно трусит, да так, что под ложечкой сосет.

Искоса, точно воровато глянула в зеркало, по-женски ужаснулась: «Господи, краше в гроб кладут, принесла же его нелегкая именно сейчас!»

Обмахнула лицо пуховкой, наспех привела в порядок волосы и как раз освежила в уме тезисы для надлежащего приветствия — сдержанного, полного чувства собственного достоинства, холодного, — но не получилось ничего.