Человек в чужой форме

Остапчук охнул:

— Куда делись?

Николай Николаевич прищурился:

— Чего перепугался так, Иван Саныч? Сообщили на работу, они и отвалили обратно, в родные колхозы, шти лаптем хлебать. Рассчитали их, и шабаш, без претензий, без заявлений. Как ничего и не было.

Остапчук, красный, как буряк, ушел, ворча про блат и полное безобразие. Акимова Сорокин придержал:

— Сергей, тут из прокуратуры запросик пришел, с просьбой проверочку провести. Видишь ли, увээр номер семь выполнял работы для Кременецкого шахтуправления, и выполнил, что не может не радовать. Утверждают, что позабыли военспецы трактор вернуть.

Ушедший Остапчук всунул голову в кабинет:

— Какого-какого управления?

— Кременецкого, а что?

— Ничего, — отозвался Саныч и ушел окончательно.

Акимов спросил:

— Что за трактор?

— Обычный трактор, СТЗ, сорок четвертого года выпуска, номер двигателя девяносто три. В общем, наведайся в часть и глянь, что да как в гараже. Выполнять.

— Есть.

Глава 12

Наученный предыдущим горьким опытом, Акимов отправился прямо в школу. И поскольку никого знакомого, заслуживающего доверия, по пути не встретил, зашел скрепя сердце в библиотеку. Оля поприветствовала его с ледяной вежливостью и не отрывая глаз от заполняемых каталожных карточек:

— Здравствуйте, Сергей Палыч. Давно не виделись.

— Да уж, — буркнул он, — как сами-то?

— Вашими молитвами.

— Я не молюсь.

— Так и мы неважно. Вам, собственно говоря, что надобно?

— Оля, погоди, не ершись, — попросил Акимов. — Что у вас случилось, почему неважно?

Она подняла наконец глазища, прищурилась:

— А с чего важно-то должно быть, товарищ Акимов? Легко разве, когда человек сперва вертится вокруг, как, простите, кот вокруг сметаны, слова правильные говорит, что-то там обещает, а потом раз — и пропадает, как распоследний подлец?

— Так, все. Сейчас не об этом…

— А я вот об этом! — заявила Ольга. Кончик носа у нее покраснел, глаза повлажнели, но было очевидно, что она настроилась вывалить все. — Совесть есть у вас, я спрашиваю? Какой прямой и честный, что твой баран! Что-то сам себе надумал, сам с собой посовещался и — пропал, как будто так и надо. Это после того как мама ночей не спала, слезами заливалась, разрывалась между работой и больницей, нянчилась с вами… пентюхом и хамом!

— Оля!

— Что?

— Ну как не стыдно, а?

— Мне-то стыдно, — призналась она, — стыдно, что так в вас ошибалась, думала, вы человек, а вы, извините, сопля маринованная.

Помолчали.

— Полегчало? — прямо спросил он.

— Нет.