Женщины Цезаря

Кто может быть уверен в том, что боги вечны? Как долго действует сила? Образуются ли новые силы, когда старые истощаются? Что происходит с силой, когда ее больше нет? Вечность – это сон без сновидений, даже для богов. В это я верю.

– И все же, – медленно проговорила Сервилия, – когда Силан умер, что-то исчезло из его комнаты. Я не видела, как это исчезло, не слышала ничего. Но оно исчезло, Цезарь. Комната опустела.

– Я думаю, исчезла идея.

– Идея?

– Значит, все мы – только идея.

– Для нас или для других?

– И для нас, и для других, хотя и не обязательно одна и та же.

– Не знаю. Я только знаю, что я почувствовала это. То, что заставляло Силана жить, ушло.

– Выпей вина.

Она выпила.

– Я очень странно себя чувствую. Но не так, как я чувствовала себя в детстве, когда умирали близкие. И не так, как я чувствовала себя, когда Помпей Магн прислал мне из Мутины прах Брута.

– Твое детство было отвратительно, – сказал он, встал и подошел к ней. – Что касается твоего первого мужа, не ты его выбрала. Ты не любила его. Он был просто мужчиной, который сделал тебе сына.

Сервилия подняла к нему лицо для поцелуя. Никогда раньше не сознавала она, что такое поцелуй Цезаря, потому что раньше она слишком жаждала его, чтобы потом разбираться, анализировать. «Идеальное слияние чувств и духа», – думала она, обвивая его шею руками. Кожа грубовата, от нее исходил слабый аромат какого-то жертвенного огня, пепла в затухающем очаге. «Вероятно, – думала она, прикасаясь к нему и ощущая его, – я пытаюсь навсегда взять от него часть его силы, и единственный способ получить ее – мое тело против его тела. Он – во мне, и только мы двое. И не думать ни о чем, что вне нас…»

Никто из них больше не проронил ни слова. Потом они погрузились в короткий сон, проснулись – и опять вокруг них жил и гудел большой, наполненный суетой мир. Плакали дети, кричали женщины, мужчины кашляли, отплевываясь. Они слышали громыхание тележек по булыжникам, тупой стук какого-то станка в соседней мастерской, слабое дрожание – это шевелился бог Вулкан глубоко под землей.

– Ничто не длится вечно, – сказала Сервилия.

– Включая нас, как я тебе говорил.

– Но у нас есть имена, Цезарь. Если их не забывают, то это своего рода бессмертие.

– Это – единственное, к чему я стремлюсь.

Сервилия вдруг рассердилась и отвернулась от него:

– Ты – мужчина, у тебя есть шанс на это. А что будет со мной?

– Что с тобой? – переспросил он, поворачивая ее лицом к себе.

– Это был не философский вопрос, – сказала она.