Женщины Цезаря

Иногда я думаю, что даже боги этого не понимают. Может быть, все мы ищем в другом человеке нечто вроде эмоционального завершения, хотя так никогда и не находим. Во всяком случае, мне так кажется. А наши тела выдвигают требования, которые противоречат нашему разуму, и все запутывается еще больше. Что касается Сервилии, – Цезарь дернул плечом, – она – моя болезнь.

И он ушел. Юлия тихо постояла, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Сегодня она перешла мост. Детство закончилось. Она стала взрослой. Цезарь протянул ей руку и помог перейти на его сторону. Он открыл ей душу, и она почему-то знала, что раньше он не пускал туда никого, даже мать. И Юлия стала танцевать. И так, танцуя, она оказалась возле комнат Аврелии.

– Юлия! Танцы – это вульгарно!

«И это, – подумала Юлия, – моя avia!» Вдруг ей стало так жаль свою бабушку, что она обняла ее и чмокнула в обе щеки. Бедная, бедная avia! Сколько в жизни она, наверное, упустила! Неудивительно, что она и tata то и дело ссорятся!

– Мне было бы удобнее, если бы в будущем ты приходил в мой дом, – сказала Сервилия, входя в комнаты Цезаря на улице Патрициев.

– Это не твой дом, Сервилия, это дом Силана. Бедняга и так уже терпит достаточно, чтобы еще видеть, как я прихожу в его дом совокупляться с его женой! – резко возразил Цезарь. – Мне нравилось поступать так с Катоном, но Силана я таким образом не оскорблю. Странно, что тебя, патрицианку, порой посещают мысли, достойные шлюхи из субурских трущоб!

– Как хочешь, – смирилась она и села.

Цезарю подобная реакция сказала немало. Сервилия могла бы ему даже нравиться, но к этому времени он уже достаточно хорошо ее знал. И тот факт, что она сидела одетая, а не стояла, привычно раздеваясь, сообщил ему, что она чувствует себя далеко не так уверенно, как хочет представить. Поэтому он тоже сел в кресло, из которого мог наблюдать за ней и в котором она видела его целиком – с головы до ног. Его поза была величественной: правая нога чуть выдвинута вперед, левая рука на спинке кресла, правая на коленях, голова высоко поднята.

– Мне стоило бы задушить тебя, – сказал он после некоторого молчания.

– Силан тоже думал, что ты изрубишь меня на куски и скормишь волкам.

– Действительно? Это интересно!

– О, он был целиком на твоей стороне! Как вы, мужчины, защищаете друг друга! Он имел безрассудство сердиться на меня, потому что – хотя я не понимаю почему! – моя записка заставила его голосовать за казнь заговорщиков.