Женщины Цезаря

Он всего лишь потомок рабыни и вздорного старого крестьянина, который подлизывался к патрициям, чтобы его сделали цензором. Добившись своего, сладострастный старикашка намеренно губил столько патрициев, сколько мог. Наш нынешний Катон хотел бы вытворять то же самое. Он ненавидит всех патрициев, но тебя – в особенности. А знай он о наших отношениях, Цезарь, он еще больше возненавидел бы тебя.

Будь смелым, не обращай внимания на вредный сорняк и всех его приспешников. Один Цезарь служит Риму лучше, чем полдюжины Катонов и Бибулов. Это могут подтвердить все их жены!

Силан смотрел на Цезаря с мрачным достоинством – больше никаких эмоций нельзя было разглядеть. Лицо Цезаря выглядело печальным, но сожаления в нем не было. Затем Силан поднялся и встал по правую сторону от Цицерона. Он не будет голосовать за Цезаря.

Немногие проголосовали за предложение Цезаря, хотя далеко не все встали и по правую сторону. Метелл Целер, Метелл Непот, Луций Цезарь, несколько плебейских трибунов, включая Лабиена, Филиппа, Гая Октавия, обоих Лукуллов, Тиберия Клавдия Нерона, Луция Котту и Торквата, стояли слева от Цицерона. Вместе с ними были около тридцати заднескамеечников. И Мамерк, принцепс сената.

– Я заметил, что Публий Цетег – среди тех, кто голосует за казнь его брата, – сказал Цицерон, – и что Гай Кассий – среди тех, кто голосует за казнь его кузена. Почти единогласно.

– Негодяй! Он всегда преувеличивает! – проворчал Лабиен.

– А почему бы и нет? – спросил Цезарь, пожимая плечами. – Память коротка, а дословная запись склонна отражать такие заявления, как это, поскольку Гай Косконий и его писцы не захотят перечислять имена.

– Где записка? – спросил Лабиен.

– Она у Цицерона.

– Ненадолго! – сказал Лабиен, повернулся, подошел к старшему консулу с воинственным видом, выхватил у него записку и отдал Цезарю. – Вот, она принадлежит тебе.

– Прочти ее, Лабиен, – засмеялся Цезарь. – Не понимаю, почему ты не можешь узнать того, что знают уже все, даже муж этой женщины.

Люди рассаживались по местам, но Цезарь продолжал стоять, пока Цицерон не признал его право продолжить выступление.

– Отцы, внесенные в списки, вы решили, что девять человек должны умереть, – сказал Цезарь ровным голосом. – То есть, согласно аргументу, выдвинутому Марком Порцием Катоном, это самое тяжкое наказание, которое может наложить на преступника государство. В данном случае этого должно быть достаточно. Я хотел бы предложить остановиться на смертной казни. Не следует конфисковать имущество.