Женщины Цезаря

 – Тогда, кажется, – обратился он к остальным, – придется нам найти деньги для взяток в собственных кошельках. – Он пожал плечами. – Как вам известно, моя мошна отнюдь не набита деньгами. Но я внесу двадцать талантов.

– А я ничего не могу предложить, – сказал Катул с несчастным видом, – потому что Юпитер Всеблагой Всесильный забирает каждый лишний сестерций, который у меня появляется. Но где-нибудь уж наскребу пятьдесят талантов.

– Пятьдесят талантов от меня, – отрывисто произнес Ватия Исаврийский.

– Пятьдесят талантов от меня, – молвил Метелл Сципион.

– И от меня пятьдесят талантов, – добавил Гортензий.

Теперь и Цицерон понял, зачем он здесь. Своим великолепным мелодичным голосом он провозгласил:

– Скорбное состояние моих финансов слишком хорошо известно, чтобы предположить, будто вы ожидаете от меня чего-то большего, чем атака на выборщиков моими речами. Но эту услугу я окажу с удовольствием.

– Теперь остается только, – сказал Гортензий таким же мелодичным голосом, как и у Цицерона, – решить, который из вас двоих в конечном счете сделается соперником Цезаря.

Но тут в совещании произошла неожиданная заминка. Ни Катул, ни Ватия Исаврийский не хотели уступить друг другу, ибо каждый считал, что именно он должен быть следующим великим понтификом.

– Совершенная глупость! – рявкнул в гневе Катон. – Вы кончите тем, что разделите голоса между собой, а это значит, что шансы Цезаря возрастут. Если останется один из вас – предстоит схватка один на один. А если вас будет двое, то произойдет тройная борьба.

– Я не откажусь, – упрямился Катул.

– И я не откажусь, – сказал Ватия Исаврийский.

На этой печальной ноте совещание закончилось. Униженный, Брут медленно шагал от великолепного жилища Метелла Сципиона к непритязательной квартире своей невесты в Субуре. Он никуда больше не хотел идти, потому что дядя Катон убежал, даже не взглянув на своего племянника. А мысль о том, чтобы отправиться к матери и бедному Силану, совсем ему не нравилась. Сервилия начнет выпытывать у него все подробности – где он был, что он делал, кто еще там находился, чего хотел дядя Катон. А его отчим просто будет сидеть, как старая кукла, из которой высыпалась половина опилок.

Его любовь к Юлии с годами росла. Он никогда не переставал восхищаться ее красотой, ее мягким отношением к его чувствам, ее добротой, живостью.