Может быть, он?

Не думаю, что он много заработает, даже если что-то продаст. Но, мне кажется, он и не собирается. Просто взял в личную коллекцию. Даже если выкинет или раздарит — его право.

Мне, как человеку нетворческому и прагматичному, было жаль, ему, как человеку талантливому и способному — нет: сделаю ещё. И обсуждать тут было нечего.

А вот к отцу у Миро было полно вопросов.

И главный: «Болен ли он?» отпал сам собой, едва мы вошли в палату.

Исхудавший, бледный, каким не должен бы приехать с Гоа, заметно полысевший Сергей Сергеевич Сарматов лежал в палате, где ещё совсем недавно лежал Ротман.

— Знаю, знаю, — отмахнулся он, когда разговор зашёл о работе. — Ты считаешь, что я тебя подставил.

— А это не так? — удивился Мирослав.

Единственный стул он уступил мне, а сам остался стоять.

— Скажу тебе честно, я рассчитывал немного на другое, когда встречался с Верещагиным в Праге. Я думал о слиянии, думал, это правильно — объединить наши компании, — говорил он немного севшим, но всё ещё сильным голосом. — Ну и всё, что из этого следует."

"— И заранее сливал ему нужную информацию через Кирюшу, чтобы у Верещагина не осталось сомнений в серьёзности твоих намерений.

— Чтобы всё, что я ему скажу, он уже знал: про болезнь, про твоё нежелание занять мой пост и прочее — всё это он как бы узнал сам, из своего источника, поэтому легче пошёл бы на сделку. Но, видимо, я заболел куда серьёзнее, чем считал, если отмёл мысль, что эта балалайка решит стать солирующим инструментом в оркестре: Верещагин решит повернуть ситуацию исключительно себе на пользу, под шумок прижать меня лопатками к полу и купить «Экос».

— Ты не отмёл, — покачал головой Миро̀. — Ты знал. Знал, что достанется мне, я приму удар. Но при любом исходе это ни на что не повлияет.

— Не скажи. Я понимал, что это жестоко. Тебя ведь словно бросили в полынью. Но ты выстоял. Не плюнул, не сдался, не заскулил, не обосрался, как щенок. Ты сражался. Искал истину. Искал предателя. Бросился грудью на защиту своей девчонки, — посмотрел он на меня.

— Не преувеличивай, пап, — усмехнулся Миро̀.

— Да я ещё преуменьшаю! — взмахнул тот рукой. — Не умею я хвалить, сын. Не по-мужски это как-то — все эти нюни. Но знаешь, о чём я думал, когда сбежал с тошнотворного Гоа и поехал в Швейцарскую клинику? О том, что это ты вернул мне желание жить. Врёшь, меня этой опухолью не возьмёшь — вот о чём я думал. О том, что я тебе нужен. О том, что, чёрт побери, я ещё хочу понянчить внуков.