Поместье для брошенной жены

Иногда наша связь обострялась от глубокой эмоциональной встряски до чтения элементарных мыслей. Вот как сейчас. Иногда это было настолько хорошо, что я понимала Фараца.

Как он там говорил? Смотреть его глазами, думать его мысли. Течь кровью в его жилах. Распасться на атомы, а после слиться в единое целое. Иногда я ловила отзвук этих мыслей и в Ральфаре.

Быть может, так работала истинная связь? Заставляя бесконечно присваивать любимого человека — день за днем, минуту за минутой.

Это было бесконечно хорошо и немного — самую малость — страшно.

К счастью, такие сложные мысли прочесть было уже нельзя. Мне это было по душе, а вот Ральфара чисто по-драконьи очень волновало. В глубине души он хотел владеть мной полностью.

Иногда это пугало, но и немного льстило.

Ральфар схватил меня в охапку и занес в дом, а после опрокинул меня в одеяла и навис сверху, неотвратимый, как сама судьба. Я еще немного понежилась в кольце его рук, а после осторожно выбралась.

Близнецы уже проснулись, а значит, нам следовало соблюдать бдительность. Возраст у них сейчас такой, что глаз да глаз. Положила руку на грудь, успокаивая разбушевавшуюся драконицу, которая требовала вернуться к Ральфару в постель и поприсваивать его еще немного.

— Я часто о нем думаю, — сказала искренне.

Фарац умер, но его смерть оставила рану. Прошло пять лет, но та кровила, словно ее нанесли лишь вчера.

В империи о мертвом принце говорили неохотно и осторожно, соблюдая невидимый политес. Даже мы с Фалче говорили о ним лишь однажды — на похоронах императрицы, умершей спустя год после смерти Фараца. К тому моменту она свихнулась настолько, что называла меня доченькой, а моего супруга золотцем.

Ральфар спрыгнул с кровати одним слитным скачком, натянул рубашку и, наконец, обернулся ко мне.

— Думаешь, он был безумен? — спросил прямо.

С первой секунды рождения до самой смерти Фарац был полностью в здравом уме. Возможно, он был единственным из материнского рода, кого безумие и пальцем не коснулось. Но родители подкармливали его эгоизм до тех пор, пока тот и впрямь не приобрел форму болезни.

Но я этого никогда не скажу.

Я буду лгать. Во благо.

Я ждала этого вопроса пять лет. Пять я учила себя профессионально лгать своему истинному, истончая истинную связь до состояния шелковой нити.

Мягко спрыгнула рядом, а после почти силой усадила Ральфара в кресло. Настала моя очередь обнимать его за напряженные плечи. Ластиться по-кошачьи, осыпать поцелуями запрокинутое лицо.

Я знаю, он любил Фира.