Поместье для брошенной жены

Темнота затопила радужку, а зрачок полыхнул золотым, вытягиваясь в нитку.

Кажется, я перегнула палку. Сокровищницу еще не всякой жене показывают, а я так. Вейра на птичьих правах с проездом через генеральскую постель.

Тем сильнее оказалось потрясение.

Вместо ответа Ральфар раскрыл золотые крылья, поднял меня на руки и взлетел над садом.

На миг я увидела Семидворье масштабированной зеленой картой, расчерченной полосками дорожек и оград из колючего, магически выращенного терна. Окончательно я потеряла дар речи, когда Ральфар опустился в центральном императорском саду и подвел меня к одной из каменных статуй.

— Чисто теоретически это гробница моей матери, — сказал он любезно.

После обернулся к окнам императорского дворца и поднял руку в безвекторном приветствии, на случай если собственно император выглянет в личный сад, полюбоваться расцветшей магнолией и гробницами усопших наяр.

После сжал колено статуи, и та, полыхнув синей магией, сдвинулась вбок, открывая вход в черную утробу земли.

— Это твоя сокровищница? — спросила с ужасом. — Да она же прямо под окнами императорского дворца!

Слов для эмоционального протеста мне существенно не хватало. Нет, ну надо же до такого додуматься! Сделать сокровищницу прямо под носом у папаши, который спит и видит, как захапать сокровища Таш. Это же.… это же просто восхитительно! Мой чертик обмер от восторга, смешанного с чувством сладкой опасности.

Я послушно спустилась вниз, слушая генерала, который как раз неспешно рассуждал о природе человеческой глупости:

— Отец полагает, что сокровищница Таш осталась в родовом поместье или сложены в проданном тебе доме, но я решил держать ее поблизости. В Поместье не набегаешься. Вот сюда. Осторожнее. Здесь острый выступ.

Мы прошли ложную гробницу и за поворотом в тупиковый коридор перед нами лег еще один спуск.

Лестница шла все ниже и ниже, и мне стало казаться, что мы собираемся достичь ядра земли или вроде того.

Спустя полчаса, не меньше, я спрыгнула с последней крутой ступеньки, и Ральфар поймал меня в короткое объятие, усадив на стол из темного дуба. На столешнице расположился раскрытый судебный талмуд и открытая коробка с сахарным печеньем.

— Я хожу сюда подумать. Поплакать о своей судьбе в надежде, что в отце проснутся правильные отцовские чувства, — с абсолютно серьезной миной сообщил Ральфар.

Щелчком зажег светильники, озарившие абсолютно пустые покои от пола до потолка, и хмыкнул, противореча собственным словам.

Я с недоумением осмотрелась.