Поместье для брошенной жены

Дафна предсказуемо сорвется, просто потому что терпеть не может приказов и условий.

Так и вышло. Вместо того, чтобы выйти из комнаты, дочь демонстративно села в угловое кресло и отвернулась к окну.

— Забыла, что я сказал? — голос почти сорвался.

Давно пора приструнить зарвавшуюся девчонку. Давно. Талье предупреждала, что та никого не слушает, ведет себя вольно, с веем спит, вместо того чтобы повышать престиж семьи.

Но Дафна пожала плечами и криво усмехнулась:

— Это моя комната, отец.

Раньше ее комната была… другой. Голубой с качественной серебряной отделкой, белыми шторами, в которое билось солнце, с мебелью из редкого белого тиса, отливавшего тем же серебром в солнечном свете. А теперь все забито дорогим темных орехом, наполированным до зеркального блеска, еще и стены розовые.

Вроде и неплохо, но Дафне совсем не идет.

Из комнаты они вышли тоскливой процессией. Первым ушел вей, следом Дан, а после вышел и сам Берн с безвольно повисшей на руках Талье. С той секунды, как наглый простолюдин схватил ее за руку, она словно отключилась. Только всхлипывала.

Он унес ее в покои, по общим признакам напоминавшие супружеские и опустил на кровать. В крови еще бурлило дурное желание поорать, высказать совсем уже рехнувшейся жене за эти тупые фрески по стенам, за переделку сада и дома, за эти гранаты. И что задевала Риш. Что смела желать ее вещи, словно он мало ей платьев покупает, мало тратит на побрякушки.

Но жена лежала в постели, свернувшись беззащитным клубком, и вздрагивала от рыданий. То ли вей ее довел, то ли Дафна. То ли Дан руку приложил. Это же надо было додуматься игнорировать мачеху весь полет! Такое и впрямь обидно.

Берн как был в сапогах, улегся на кровать рядом и вместо того, чтобы обнять жену, равнодушно сказал:

— Хватить реветь, покрывало попортишь. И мне не нравится ремонт. Чушь какая-то вышла, одни претензии на высокую моду, а на деле голову приклонить негде. Я в музее жить не собираюсь, мне нужен хороший крепкий дом без демонстрации сокровищ семьи.

Талье, словно ждала упрека, тут же подскочила на кровати:

— Этот ремонт стоит, как два таких поместья! — выкрикнула с обидой. — В тебе говорит низкое происхождение твоей семьи! Столы вам, да лавки деревянные подавай, посуда вся из дешевого фарфора, а на формах для прислуги розочки крестьянские!

В голос добавились едкость и откровенная злоба.

— Я тебе тортики печь не буду, и вышивать цветки на гобеленах

не буду, и терпеть на стенах мещанские картинки не собираюсь.