Обольстительница в бархате

 — Оркестр начинает. А у меня есть танец. Я потом прикину, чего еще смогу добиться.

— Если будешь милым, — сказала Леони, — то могу гарантировать тебе два танца. — Она понимала, что не должна этого делать. Но не знала, как сопротивляться соблазну, который стоял прямо перед ней.

Он улыбнулся.

— Иди сюда, вредная девчонка. Ты чересчур красива сегодня. Это почти невыносимо. Я едва удерживаю в узде свой дурной нрав.

— Иди сюда? — возмущенно переспросила она.

Лисберн только тихо засмеялся, привлек ее к себе, а затем вывел на паркет, где в танце уже кружились пары.

А потом…

А потом…

Чудо!

Все было, как он и говорил. По сравнению с этим сверкающим собранием «Воксхолл» был просто мерцанием светлячка в безлунной ночи.

Величественный бальный зал заполнен роскошно одетыми людьми. Над их головами из-под сводов свисали три огромные люстры. Свет преломлялся в мириадах хрустальных подвесок, разбрасывая вокруг радужные всполохи. А внизу плыли бальные платья из всех видов муслина и шелка разнообразных оттенков белого и любого другого цвета, встречающегося в природе. Как и в «Воксхолле», одетые в черное мужчины казались тенями на фоне красочного водоворота. Но в отличие от «Воксхолла» здесь было больше пищи для взора, для слуха и для чувств. И было по-настоящему красиво.

Рядом кружились не дюжина, а десятки пар. Сверкали роскошные драгоценности. Жемчуга и брильянты, и сапфиры, и рубины, и изумруды, и камни других оттенков вспыхивали в женских прическах, в ушах, на груди, на запястьях и пальцах, сияли на их платьях.

Оркестр играл божественно. Вместе с музыкой доносился другой, текучий звук, похожий на порывы летнего ветерка или на шепот тайн на ухо. То было шуршание муслина и шелков. Танцевать этой ночью оказалось сравнимо со сном наяву, а временами шуршащий звук напоминал хруст простыней на постели.

Одна его рука, затянутая в перчатку, лежала у нее на талии, другая — сжимала ее руку. Леони казалось, что в движении она переносится в какую-то другую реальность. Этим вечером она уже танцевала с другими мужчинами, но теперь все было по-другому. Это и не могло быть таким же. Она ощутила свое родство с ним в первый же раз, когда встретила Лисберна, ощутила сильно, почти физически. И это ощущение родства становилось только сильнее, проникало в кровь, в самое сердце.

Он сделал ее своей, и теперь она принадлежала ему. Так ей казалось. Разум твердил совсем другое, но тело не желало слушать его. Сердце тоже не желало слушать голос разума.