Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Рассказ о явлении Стражей, о ледяной бойне, о спасении Изабеллы под взглядами безликих посланников смерти заставил отца побледнеть. Его чай остывал, забытый.

— Безумие, — прошептал он. — Бросаться в Навь с живыми…

— Выбора у меня не было. Альберт стягивал войска. Вся империя была против нас. Навь… была единственной дорогой домой. Быстрой и… скрытной, — я сделал паузу, собираясь с мыслями для самого главного. Для того, что изменило всё. — Я открыл Врата у древнего кургана. Провёл их — Вивиан, Изабеллу, Рудольфа — по Тропе Мертвых. К Калинову Мосту.

Кабинет наполнился гнетущей тишиной. Отец понимал вес этих слов. Понимал немыслимый риск.

— И Она явилась, — продолжил я тихо. — Морана. Царица Нави. Владычица Вечного Покоя. Она стояла на Мосту… и спросила о Плате.

Я рассказал не о внешности Богини — её невозможно было описать словами. Я рассказал о присутствии. О всепоглощающем холоде Вечности. О бездонном взгляде, в котором мерцали погасшие звезды. О том, как моя магия, подпитанная самой Навью, бушевала, но казалась ничтожной перед Её Величием.

— Она даровала нам проход, — продолжил я, глядя прямо в жёлтые глаза отца, такие же, как мои, но не знавшие вечного холода Нави. — Но взамен… потребовала не жизнь. Не душу. Она потребовала… свободу. Свободу в обмен на свободу. Другую.

Отцовский взгляд стал пристальным, вопрошающим.

— От них, — я поднял руку, указывая куда-то вверх, за пределы кабинета, за пределы физического мира. — От Их Знаков. От Их Влияния. От меток богов, что тяготели надо мной с рождения. Метки Кривды — ее слова лживы, Недоли — богини неприятностей, даже тень Перуновой воли… — я коснулся груди, где когда-то чудилось тепло или холод божественного внимания. Теперь там была лишь ровная, вечная стужа моей собственной силы. — Морана… Она сняла их. Все. Как снимают старые, ветхие одежды. Это и была Плата. Добровольный отказ от божественных покровительств. От пути, предначертанного богами. От их долгов и их милостей.

Тишина стала гробовой. Отец замер. Его лицо, обычно непроницаемое, отражало бурю — неверие, ужас, и… странное, почти священное почтение. Снять метки богов? Это было немыслимо. Самоубийственно. Или… невероятно могущественно?

— Ты… отрёкся? — выдохнул он, и в его голосе не было осуждения. Был шок.

— Не отрёкся. Освободился, — поправил я спокойно. — Морана разорвала нити. Теперь моя сила — только моя. Ничьей волей, кроме моей собственной, она не направляется. Ничьей милостью не подпитывается. Она — как Серый Лед Нави. Чистая.