Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Они тянулись к его вискам, ко лбу, к глазам.

Он не закричал. Он даже не дернулся. Его рот просто беззвучно открылся в немой гримасе агонии. Из глаз, ушей, носа хлынули густые, черные, как жидкий обсидиан, струйки. Это был не физический субстрат. Это была суть его разума, его сознания, его «светлой» магии — вытянутая, вымороженная и обращенная в ничто леденящим вакуумом Нави.

Тело профессора Мозгоправского осталось стоять. Неподвижное. Пустое. Глаза — два черных, бездонных колодца, из которых все еще сочилась та же чернота. Оно не упало. Оно просто… остановилось. Как сломанная кукла. Исчезновение сознания было настолько полным, что даже вегетативные функции оборвались в одно мгновение.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Воздух звенел от немыслимого напряжения и ужаса. Запахло озоном и… пустотой. Холодной, безжизненной.

Я медленно опустил руку. Черные трещины в реальности исчезли, как будто их и не было. Пустошь внутри успокоилась, насытившись актом абсолютного отрицания. Я посмотрел на застывшие в ужасе лица преподавателей. На бледное, но все так же непроницаемое лицо Упыревой. На черные струйки, стекающие по лицу пустой оболочки, что еще секунду назад было профессором Мозгоправским.

— Адекватная сила, профессор Громов? — спросил я тихо, но мой голос, казалось, разбивал хрупкое стекло тишины. — Он поднял на меня руку. Он оскорбил мою силу. Он нарушил мой закон. Закон Сильного. Ответ был… равноценен поступку.

Я повернулся к выходу. Никто не двинулся с места. Никто не произнес ни слова. Даже старший Ликанский отступил на шаг, его волчья ярость сменилась первобытным страхом перед тем, что только что произошло.

— Ректор, — кивнул я в сторону Упыревой. — Если у вас больше нет дельных вопросов… я пойду. У меня еще лекция по техномагии.

Я вышел. Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Никто не пытался меня остановить. Никто не выкрикнул угроз.

Позади осталась не просто смерть профессора. Остался урок. Жестокий. Кровавый. Окончательный.

Видар Раздоров не подчиняется академическим правилам. Его закон — закон Пустоши. И цена его нарушения — не исключение, не выговор, не дуэль.

Цена — ничто. Полное и безвозвратное.

И теперь они это знали. Все.

Тень от высоких витражей ректорского кабинета еще лежала на мне, как саван, когда я шагнул в прохладный полумрак коридора. Запах оникса, старых книг и… черной пустоты, что все еще висела вокруг моих пальцев, будто невидимые перчатки. Мозгоправский. Пустая оболочка в дорогом сюртуке.