Песочные часы

— О, нашлась пропажа! — радостно всплеснул руками слуга, отпустил меня и закрыл дверь. — Значит, не показалось. Я сразу тебя приметил — знакомая фигурка.

— Где приметил? — насторожился хозяин. — Что ж ты, мерзавец, позволил ей одной в такую погоду шататься?

— Так она не одна была, мой норн, её какой-то мужчина провожал.

— Мужчина? Провожал Иалей? — тихо переспросил норн.

Готова поклясться, он переменился в лице. Осторожно подняв глаза, я в этом убедилась: кровь отхлынула от щёк. Растерянность и недоумение. А потом резкий всплеск ярости.

Схватив слугу за плечи, хозяин так встряхнул его, что голова бедняги заболталась, как у тряпичной куклы.

— Говори, что за мужчина! Где, когда? Ты его знаешь? Как выглядит? — шипел норн, казалось, готовый придушить мгновенно побелевшего слугу. Потом отшвырнул его к стене и непроизвольно положил руку на шпагу.

— Не знаю, мой норн, я не знаю его, не разглядел. Видел только, как они с вашей торхой сворачивали на нашу улицу. Он закрывал её от ветра…

Слуга вскрикнул, согнувшись от удара, а хозяин медленно развернулся ко мне.

Тяжело дышит, оружие наполовину обнажено… Промелькнула мысль, что он меня заколет. Из ревности.

Шоан, он действительно ревнует! Кто-то посмел посягнуть на его вещь…Нет, не так. Для вещи была бы плеть, а хозяин держит шпагу. Рабыню так не убивают, он не стал бы марать фамильное оружие.

Крупицы здравого смысла покинули меня, лишили возможности думать, до краёв наводнив страхом, когда я увидела оголённый острый клинок.

Дрожащая, наверняка смертельно-бледная, сползла на пол, глядя на шпагу полными ужаса глазами. Язык прилип к нёбу, я даже молиться не могла. И плакать тоже — просто смотрела.

Норн опустил шпагу остриём вниз, шагнул ко мне и тихо, поразительно спокойно (догадываюсь, что только внешне: я же вижу выражение его лица) спросил:

— Кто этот мужчина? Это у него ты провела всё это время?

— Нет, — отчаянно замотала головой я.

— Тогда где? И кто он, ты всё равно скажешь. Иалей?

Косой взгляд — и слуга исчез, оставив нас одних.

Холл накрыло тяжёлое молчание.

Хозяин не смотрел на меня — а я не сводила с него взгляда, видела, как сжимаются и разжимаются пальцы, как напряглись мышцы на шее, как плотно стиснуты челюсти. Он еле сдерживал гнев и, наконец, не выдержал, но направил его не на меня, а на ни в чём не повинный столик с корреспонденцией. Дерево разлетелось в щепки, а поднос волчком вертится на полу у противоположной стены.