Восстание

 — Или не понял? Уезжать нам надо… Гонят нас отсюда, кочевать поедем…

Николка молчал. Лицо его пошло красными пятнами, он насупился и опустил голову.

— Или с ими остаешься? — приостановившись против сына, спросила Селиваниха. — Ирод…

— Остаюсь… — пробормотал Николка и поднял голову. — Меня не гонят… Я с ими чай пил…

Никите показалось, что на одно мгновение лицо дурачка сделалось даже осмысленным и в нем промелькнула какая-то догадка.

— Что? — Селиваниха ближе шагнула к сыну. — Дурак…

Партизаны притихли и переглянулись.

— Ну? — с угрозой сказала Селиваниха.

— Остаюсь… — повторил Николка и стал торопливо отползать по скамье за стол.

— Вылезай, — крикнула Селиваниха. — А ну, вылезай… Дурак и есть… Кто тебя, такого дурака, кормить станет? Иди, собирайся…

— Не пойду… — Рот Николки искривился, как у маленького ребенка, вот-вот готового расплакаться.

— Я тебе «не пойду»… — Селиваниха рывком отодвинула стол и подняла руку, намереваясь не то ударить Николку, не то схватить за плечо.

— Оставьте… Не бейте его, — крикнул Никита. Селиваниха опустила руку и молча отошла от стола. Никита заметил у нее на глазах навернувшиеся слезы.

— Не поеду с тобой… Не поеду… — бормотал, не помня себя, Николка. — Ленка от тебя к ним ушла, и я уйду…

Селиваниха смахнула катящуюся по щеке слезу и обернулась к Гурулеву.

— Связать малого-то прикажи… — из-под бровей глядя на Дениса Трофимовича, сказала она. — Добром из своего гнезда уезжать не хочет, видать, не любо… А то, может, и ему голову срубишь? Так уж заодно — обоим…

— Его никто не неволит, — сказал Гурулев, с жалостью взглянув на Николку. — О нем решения не выносили. Пущай остается.

— Один? Дурак-то? Да ты в уме? — опешив, сказала Селиваниха. — Чтобы тут с голоду издох?

— Ты ему добра-то маленько оставь и корову, он и прокормится, — сказал Гурулев. — Парень не маленький, умом бы вышел — и женить время. Где сам не сумеет, люди пособят — не в темном лесу, а в селе жить будет.

Селиваниха нахмурилась, отвела глаза в угол и долго смотрела на свяченую вербу, свесившуюся с гвоздя растрепанным пучком, потом, тяжело ступая, подошла к сундуку.

Сундук был уже полон.

— Хватит тебе добра, — сказал Гурулев. — Остальное сыну пойдет, парню тоже жить надо…

— Кого? — не поняв, спросила Селиваниха.

— Сыну своему, говорю, вещишек-то оставь, — повторил Гурулев. — Ему, говорю, жить надо…

— У кого остается, тот пусть его и обиходит… — начала было Селиваниха, но Гурулев оборвал ее.

— Ладно, оболокайся и идем, — сказал он строго.