Восстание

Оправдаться ему перед своим начальством надо, ну и напишет, что нас не меньше тысячи с гор спустилось…

Никита слушал Лукина молча. Уход из долины без боя казался ему похожим на постыдное бегство. Он представлял себе испуганные лица крестьян, провожающих за околицу отряд, и все больше хмурился.

— Только ты не думай, что это отступление, — сказал Лукин, заметив расстроенное лицо Никиты. — Нет, это начало всенародного наступления, это подготовка к всенародному наступлению. Первую задачу мы свою выполнили: в долину спустились, сорвали в нескольких селах белую мобилизацию, заявили о своем существовании, пополнились для будущих дел и главное, главное, что, уходя, мы в то же время прочно и навсегда остаемся в деревне…

— Не понимаю, — сказал Никита, но хмуриться перестал.

— Да-да, остаемся… Не мы с тобой, конечно, но наши союзники, и теперь — союзники организованные: все крестьяне, понявшие, что единственная народная власть — Советская власть, все ненавидящие белых и интервентов. Во всех окрестных деревнях, всюду мы оставим надежных и преданных нашему делу людей — организаторов. Мы будем знать все, что делается в долине, и, придет день, снова вернемся в эти села, где нас будут ждать и помогать нам вернуться.

— Когда же мы уходим? — спросил Никита.

— Как только получим сведения о движении сюда японцев.

— Может быть, завтра?

— Может быть. Нужно быть готовым.

Никита помялся и спросил:

— А Лена? Что же мы с Леной делать будем?

— Вечером поговорим, — сказал Лукин. — Я думаю, вечером все выяснится…

Уже начинало смеркаться, а Лукин все не возвращался из Кувары, куда он уехал сразу после разговора с Нестеровым.

Никита ожидал его у Анюты и все время подходил к окну, поглядывая на сельскую улицу.

Лене он решил пока ничего не говорить о ее предполагаемом отъезде, но она, словно почувствовав, что от нее что-то скрывают, притихла, сидела молча в самом темном углу, и только иногда Никита ловил ее беспокойный, устремленный на него взгляд.

Анюта неслышно ходила по комнате, убирая со стола посуду после ужина.

Никиту тяготило молчание. Он взглянул на Лену и сказал:

— Темно совсем стало, лампу бы зажечь. Все веселей будет…

Анюта поставила на стол керосиновую лампу и запалила фитиль. Из щелистого окна дуло, и огонь трепетал, вытягиваясь кверху, словно силился оторваться от фитиля.

— Лучше так? — спросил Никита, посмотрев на Лену.

Никита пошагал по комнате и снова остановился у окна.