Восстание

Василиса еще не успела ответить, как полог кровати раздвинулся и в него просунулась голова: скуластое лицо, маленькие подслеповатые глазки, надвинутая до бровей меховая шапка с бело-зеленой лентой вместо кокарды.

Следом в комнату вошел второй человек, но от Василисы он был скрыт пологом и видны ей были только его тупорылые солдатские сапоги.

— Притаилась, колдунья? — сказал, увидав старую Василису, человек, заглянувший за полог. — Принимай гостей!

Василиса села на постели и молча разглядывала вошедшего.

— Или не узнала? — спросил он с усмешкой.

— Как не узнать, узнала, — проговорила Василиса. Это был служащий в заводской контрразведке Степка Кондаков — сын дьякона местной церкви.

— Хорошо, что узнала, хоть знаешь, с кем разговариваешь, — сказал Кондаков. — А прислали меня к тебе спросить: какого это ты сына сегодня на вокзал провожала? Откуда у тебя тут сын взялся? Носить — не носила, а, видать, родила…

— Мне все сыны, — сказала Василиса.

Кондаков усмехнулся.

— Что же, и мне тебя мамашей называть?

— Ты мне не сын, — сказала Василиса. — Мои сыны по чужим домам не рыщут…

— Видать, что и верно не сын. — Кондаков шагнул ближе к кровати. — У волчицы сыновья — одни волки…

Василиса промолчала.

— Да не волынься ты с ней, — раздался за пологом сиплый голос. — Забирай и ведем. Там с ней поговорят — разберутся, кто ей сын, а кто нет. Сыны-то у нее, видать, те, кому побег устроила.

— Чисто каторжная, и вся повадка арестантская, — сказал Кондаков. — Сообразила же, что учудить, не гляди, что старая. Не зря люди каторжной вдовой прозывают, каторжная и есть. Идем! Пошевеливайся!

— Мне идти некуда, — сказала Василиса. — Я в своем доме.

— Идем! — повторил Кондаков.

Василиса не тронулась с места.

— Добром не пойдешь, насильно уведем, — крикнул Кондаков и схватил Василису за плечо.

Василиса подняла голову и неподвижным взглядом посмотрела на Кондакова. Потом, точно удивленная, она широко раскрыла глаза и подняла брови, как будто прислушиваясь к чему-то, чего никто, кроме нее, не слышал.

Кондаков невольно опустил руку.

Старая Василиса качнулась и, запрокидывая голову, упала на кровать, гулко ударившись затылком о дощатую стену.

Кондаков попятился за полог.

— Слышь, померла старуха-то, — заикаясь, пробормотал он.

Все были на ногах, и все было в спешке.