Восстание

Кто он? Не то самодур, не то сумасшедший… Не понимаю, как Полунин такого человека начальником штаба назначил, да еще своим заместителем…

— А ты, слышь, о товарище Косоярове таких слов не говори, — вскинулся казак-конвоир у очага. — Какой ты такой герой сыскался, мы еще не знаем, а Павла Никитича в делах видывали…

— И я сегодня видел, — усмехнувшись, сказал Лукин.

Казак бросил разливать чай в деревянные чашки, сунул назад на угли котелок и решительно поднялся на ноги. Он шагнул к парам, готовый затеять жаркий спор с Лукиным, но в это самое время в лесу возле землянки послышался скрип снега под ногами бегущих людей и отдаленный гул голосов.

Молодой конвоир схватил берданку, бросился к двери и, приоткрыв ее, высунулся наружу.

— Чего там? — спросил казак-конвоир.

— Шумят, — сказал парень. — Народ бежит…

— Не разглядишь… Луна еще не встала…

Казак прислушался, очевидно, ожидая услышать сигнал тревоги.

Прислушался и Никита. Но сигнала не было. Гул голосов стих, и скрип снега прекратился.

— Так что-нибудь, — сказал казак и, позабыв о ссоре с Лукиным, подошел к печи. Он снова сел у очага и принялся разливать по чашкам чай.

Парень недолго постоял около приоткрытой двери и тоже подошел к печке.

— Может, дозоры кого в лесу захватили да привели… — сказал он и присел на корточки, протянув руку за налитой чаем чашкой.

Но едва он успел поднести чашку к губам, как за дверью землянки снова заскрипел снег и вдруг раздался громкий хрипловатый голос:

— Эй, здесь, что ли, пленные?

Конвоиры переглянулись и, разом вскочив, схватили свои винтовки.

— Здесь! — крикнул казак, подскочил к двери и распахнул ее.

В землянку, пригнувшись, вошел высокий широкогрудый человек в казачьем бешмете.

— Григорий!.. Полунин!.. — вскрикнул Лукин, срываясь с места. — Гриша…

Человек в бешмете растопырил руки так, будто собирался схватиться с кем «за пояски», и шагнул к Лукину.

Никита вскочил с нар. Конвоиры застыли на месте, в изумлении глядя, как обнимаются их вернувшийся командир и пленник, ожидавший смерти.

— Не чаял я тебя, Григорий, в живых увидеть, — говорил Лукин, освобождаясь из крепких объятий Полунина, и вдруг рассмеялся.

Он смеялся весело и беззаботно, как смеются люди после пережитой опасности, когда все представляется им сразу в красках веселых и радостных, а сама миновавшая опасность становится чем-то вроде забавного приключения.

— О тебе сказали, что ты к японцам в руки попал… — говорил он сквозь смех.