Восстание

Василий пошевелил пальцами голой ноги, как бы проверяя, хорошо ли они отогрелись.

— Где бросился? — спросил Егор Матвеевич.

— На барже, говорю, из Братского острога плыл. Где мог броситься, сам подумай…

— Да неужто ты в порог осмелился?

— Нужда пристегнет — осмелишься, — сказал Василий, поежился и потер лоб.

— Этакий порог проплыл?

— Пронесло… Между камней протащило… — Нагих еще ниже опустил голову и замолчал.

Егор Матвеевич стоял, роняя на пол лоскутья сухой рыбьей шкурки.

— Чего так сидеть-то, — сказала Марфа Петровна. — Переоденься и Егоровы сапоги обуй. К столу садись, самовар поставить недолго. Чаю попей, скорее согреешься, всухомятку какая еда…

— Чаю попью, жажда меня мучит, — согласился Василий. — Только света не зажигай…

Марфа Петровна пошла разыскивать для Василия одежду и обутки. Егор Матвеевич принялся щепать лучину для самовара.

Нагих сидел, опершись локтями о колени и обхватив руками голову. Глаза у него были закрыты не то в дремоте, не то в глубокой задумчивости.

В ночной тишине даже сквозь закрытые окна доносился глухой гул Падуна. Сухо потрескивали под ножом Федотова откалываемые лучинки.

— Жалко парня — погибнуть может, — вдруг проговорил Нагих и снова замолчал.

— Наказывал я ему зорко глядеть, — сказал Егор Матвеевич. — Уйдет он от них, как ты ушел.

— Молод он! — сказал Василий.

— Молодость — не глупость. — Егор Матвеевич зажег пучок лучинок и стал вправлять их пламенем вниз в жаровню самовара. — Он парень смышленый.

— Да не шибко же смышленый-то, — сказал Нагих. — Увидал меня на барже, и ну рукой махать да кланяться…

Марфа Петровна принесла Василию старые сапоги Егора Матвеевича, портянки и белье.

— Оболокайся да исть садись, а я тебе покеда на печке постель постелю. За ночь-то отогреешься куда с добром, — сказала она. — Выспишься, а утром глядеть да гадать будем, что далее делать.

— Утром я уже далеко буду, — сказал Василий. — И постель мне не стели. Ложиться я не стану, идти нужно…

— Куда пойдешь? — вскинулся Егор Матвеевич. — Некуды тебе идти. Я тебя на таежной заимке от всех глаз схороню, никто не дознается.

Василий покачал головой.

— Пойду, — упрямо сказал он. — На таежной заимке жить — что в могиле лежать… Пойду я, дядя Егор, пойду, а ты мне уйти пособи, одежонку какую ни на есть достань да лодку завалящую, лишь бы на воде только держала. Я рекой до Стрелки сплавлюсь, а там по Енисею пароходом до самого до Красноярска…

— Погодил бы маленько, — принялся уговаривать Василия Егор Матвеевич.