Восстание

Сегодня в городе открылось первое заседание Совета рабочих и казачьих депутатов. Председателем избран Григорович. Почта и телеграф подчинились Совету.

— Ты, Платон, осторожней, — кричит рабочий, устанавливая на дрезину последний ящик. — Гляди, под откос не сорвись…

— Не сорвусь, — кричит Платон навстречу ветру, и дрезина бежит, поскрипывая колесами по заснеженным рельсам.

Нужно торопиться, нужно развезти оружие по соседним станциям, нужно везде вооружить рабочие боевые дружины…

На соседнем пути взревел паровоз и загромыхал встречный поезд. По затуманенному стеклу скользнул яркий свет прожекторов, на мгновение ворвался в купе, потух, и замелькали мутные пятна вагонных окон.

Свет, хлынувший в окно, на минуту рассеял воспоминания Платона Михайловича, но они опять вернулись, как только промелькнуло за окном последнее мутное пятно.

…К вокзалу по затихшим улицам бегут рабочие. На станции надрывно кричат паровозы, кричат отрывисто и дробно, как при бедствии.

Платон Михайлович видит себя, молодого Новоселова, как бы со стороны, как во сне. Вот он бежит по привокзальной улице, и его ноги вязнут в смешанном со снегом песке… На перроне уже шумит толпа. Всюду слышны одни и те же фразы, одни и те же возгласы, одни и те же слова:

— Ренненкампф… Меллер-Закамельский… 17-й стрелковый полк…

Силы врагов оценивают по-разному:

— В Песчанке и Антипихе карательный корпус Ренненкампфа… Корпус, он раньше командовал корпусом… По приказу царя…

— Откуда корпус? Корпуса там не разместишь… Может быть, дивизия?..

— 17-й полк вошел в город… Всё в боевой готовности… К оружию, товарищи…

Потом вдруг наступает тишина, будто все враз замолчали и прислушались к какому-то странному звуку, который еще больше встревожил всех.

Новоселов видит на перроне генерала Сычевского. Он идет один, без охраны, идет уверенно, как парламентер. Он идет один, но все знают, что за ним, за его плечами весь 17-й полк, солдаты которого еще верны царю, что за ним войска Ренненкампфа и жандармы барона Меллер-Закамельского…

Новоселов смотрит на генерала Сычевского, но не может разглядеть его лица. Папаха генерала надвинута слишком низко — не видно ни лба, ни бровей, ни глаз. Видны только толстый нос, красные губы и шевелящиеся усы.

Голос у генерала чуть хрипловатый, но громкий. Говорит он с расстановкой и отчетливо произносит каждое слово, чтобы услышали и поняли все.

«Мы не хотим, братцы, кровопролития… Наше условие: сдайте оружие и расходитесь по домам.