«Если», 2009 № 04

Не знаю, почему я начал отмечать их появления. Впрочем, слово «появления» неверно. Они явно откуда-то возвращались. Потом Женя и Лёшка уходили в дом, а та, вторая, оставалась сидеть на скамейке. Иногда Лёшка некоторое время сидел рядом с ней. В этом чувствовался какой-то обряд. Я не замечал, чтобы они разговаривали. И ни разу не видел, как они уходили. Только возвращение. Они появлялись в арке и шли рядом, всегда в одинаковом прядке — Женя справа, Лёшка слева, а та посредине. Мне показалось, что в этом есть нечто комическое, потому что, как я уже упомянул, мои соседи были маленькие и худые, а та, незнакомая — высокая и довольно крепкая. Одета она была всегда одинаково — в черный комбинезон типа армейского. Не в камуфляжный, какие сейчас носят все кому не лень — от охранников до эстрадных певиц, а именно в черный. Лица я не разглядел. Чтобы она приходила одна, я тоже никогда не видел.

И понемногу я стал думать об этих трех. И вспоминать. В сущности, я не знал и тех, кого назвал своими соседями. С Женей Казимирской мы здоровались при встрече, но практически не общались. Ей было лет двадцать пять, однако она все еще сохраняла нескладность подростка. У нее было нервное, худое лицо, черные, без блеска волосы, острый нос и серые глаза с зелеными крапинами. Что еще? Их семья переехала в наш дом, когда я учился на втором курсе. Она закончила ту же школу, что и я. Потом на несколько лет исчезла из моего поля зрения. Из дворовых пересудов, доходивших до моих ушей, следовало, что она неудачно вышла замуж и развелась. Родители ее были на пенсии, хотя, в отличие от прочих пенсионеров, во дворе на лавочках никогда не сиживали. Университет Женя бросила и пошла работать — надо думать, на доход двух пенсионеров им было не прожить.

О Лёшке я знал и того меньше. Было ему лет десять. Дворничиха приходилась ему не матерью, а теткой, и даже, кажется, не родной. Отец его, по сведениям, почерпнутым из того же неиссякаемого дворового источника, затерялся в голубом тумане, а мать с новым мужем уехала на Север, подкинув мальчика родственнице. Он был довольно тщедушный, белобрысый, с большой головой. Лицо? Мальчик как мальчик.

Все, о чем я пишу, совершенно не передает, однако, основных примет того времени — тяжелая неподвижность воздуха, дни, незаметно переливающиеся из одного в другой, потное толковище на улицах и молчание пустого двора, по которому медленно движутся три фигуры.