Боярич

– Куда же я денусь! Идите мойте руки, собирайте на стол. – Я бросил взгляд на часы и присвистнул. – Однако мы увлеклись… Время-то к полуночи. Предлагаю на этом наше занятие и закончить. Возражения есть?

– Нет, – вразнобой, но с почти одинаковым энтузиазмом откликнулись ученицы… и через секунду комната опустела.

Эту ночь я решил провести в своей, а не гостевой спальне… Тем более что и кровать там куда больше и удобнее. Это и Ольга подтвердила… после натурных испытаний, хм.

– Кирилл, а почему ты так уверен, что Рыжий лучше, чем вездеходы? – неожиданно поинтересовалась она, когда я уже проваливался в сон.

– Я же говорю: больше возможностей для маневра и контратаки. К тому же «Лисенка» черта с два загонишь в засаду. Верткий, – пробормотал я. – А вообще все это только наши с тобой домыслы. Кто его знает, как там на самом деле. Завтра поговорю с Валентином Эдуардовичем – глядишь, окажется, что ничего такого страшного и не случилось…

– Угум. Поговори… – после недолгой паузы согласилась Ольга и моментально переключилась на другую тему – Кстати о папе, ты уже приобрел подарок?

– Заказал. Послезавтра привезут, – зевнув, проговорил я. – Слушай, давай спать, а? Нам вставать через четыре часа…

– Спа-ать? – протянула Ольга, прижимаясь ко мне всем телом.

Да ну его в болото! Четыре… три… какая разница?

– Жора, ты узнал, кто владелец этого драндулета? – Молодой человек, невысокий, худощавый, с серьезными черными глазами и тонкими чертами бледного лица, хлопнул стеком по голенищу форменного, до зеркального блеска надраенного сапога и выжидающе уставился на переминающегося перед ним с ноги на ногу ровесника в такой же темно-синей, почти черной, форме слушателя Павловского университета.

– Извини, Платон. В базе «дорожников» его нет, – пожал плечами тот и, заметив, как зло прищурился его товарищ, поежился. Кадык на худой шее судорожно дернулся, но Платон, кажется, не обратил никакого внимания на эти метаморфозы. Его занимали совсем другие мысли.

– Не понял. Как это «нет»? – тихо, но с явной угрозой в голосе спросил Платон, сжимая в кулаке украшенный изящной резьбой стек так, что тот едва не сломался. А в следующую секунду голос «павловца» поднялся до «крещендо».