Весеннее обострение

Я думала Иоханна сейчас хихикать надо мной будет, а ни фига! Сидит принцесса зулкибарская с совершенно обалдевшими глазами. Испугалась, что ли так сильно пока одна тут оставалась?

— Ты чего такая перепуганная, как будто тебе вот-вот кирдык придет? — жизнерадостно осведомилась я.

— Ага, кирдык, — задумчиво так отвечает принцесса. Хм… она тут с перепугу умом не тронулась?

— Все в порядке, Ханночка, дядя Кардагольчик совсем не злой. Только, сука, я так и не поняла он жестовик или словесник? Или и то и другое? Интересно, так бывает?

Ханна на меня как на идиотку посмотрела и ответила:

— Бывает. Но очень редко. Как ты можешь об этом не знать? Ты же маг!

— Не забывай, что мне уже под тридцать было, когда я узнала о том, что я маг, — оправдалась я. Хотя это конечно не оправдание. Надо было историю магии учить… или в каком разделе магических наук о таких вот уникумах — универсалах рассказывается?

Право слово, Дульсинея меня удивляет. Я была о ней лучшего мнения. Если уж ее похитили, весьма глупо было считать, что ее погладят по головке и отпустят домой. Ай-ай! Терин с ней разводится, и потому на предложение что-либо сделать за право еще раз ее увидеть, просто пошлет всех куда подальше. Можно подумать, князь ждет — не дождется возможности станцевать на могилке своей жены. Пусть даже и бывшей. Даже если она сделала с ним то, о чем я подозреваю, Эрраде-старший предпочел бы удушить Дульсинею собственными руками, а не доставлять это сомнительное удовольствие кому-то еще.

Как бы ей это объяснить помягче? А также то, что ее нелепые заигрывания с похитителем вряд ли приведут к положительным результатам. Только обозлит его еще больше. Ну видно же по ее физиономии, что издевается! Если уж строить глазки, то так, чтобы это выглядело максимально искренним.

Только я собираюсь прочесть Дульсинее лекцию об особенностях поведения заложников, как княгиня исчезает. Вот уж здорово. А я?

А я что должна делать? А если она ушла навсегда? Нет, паниковать не буду. Не буду и все. Нет, буду! Буду я паниковать! Мне здесь страшно и одиноко. Папа! Я падаю на кровать лицом вниз и начинаю рыдать. Да, я — и рыдать. А что, не могу?

Стоп, что это? Поднимаю от подушки мокрое лицо. Кто там меня отвлекает от такого жизненно важного процесса, как уревывание?

Так, пока я рыдала, свет в этой дыре погас, и я ничего не вижу. Видимо, кто-то добрый решил, что лучше девочке поплакать в темноте. Ну, или то, что я на кровать легла, таким образом свет отрегулировало — не знаю.