Весеннее обострение

В ходе краткого, но выразительного рассказа, выяснилось: мазь ей дала ее мать с наказом применить в нужный момент. Маменька этой юной нахалки, мол, таким образом замуж вышла, и отбоя от кавалеров у нее просто не было. Маменька не стала бы возражать и против того, чтобы ее дочка стала возлюбленной какого-нибудь высокопоставленного мужчины. А куда уж выше короля! Я, однако, унюхав снадобье, повел себя странно — бросился не на обезьянку, а на стоящую с ней рядом Селину, которая такому повышенному вниманию рада не была.

— Кстати, Валь, а почему? — спрашивает Дуся.

— Вероятно, Ваше величество, Тайя просто не соответствовала Вашему идеалу красоты, — тихо произносит Саффа.

— Красоты? — переспрашиваю я, — да эта Тайя ваша вылитая обезьянка! Мелкая, тощая, глазки выпученные… А в Селине хоть есть, за что подержаться.

— Не скажи! — вмешивается Терин, после чего Дуся начинает злобно шипеть:

— Мне кого из Вас водой облить?

— А я здесь при чем? — удивляюсь я, и княгиня уточняет:

— Я имела ввиду Терина и обезьянку твою. Может, на ней снадобье еще осталось? А?

— Не нужно никого здесь поливать! Саффа, я правильно тебя понимаю, что под воздействием этого зелья мужчины себя перестают контролировать?

— Ну, не то, чтобы полностью…

Волшебница видит мой предостерегающий взгляд и продолжает:

— Перестают, Ваше величество.

Я поворачиваюсь к Аннет и молча смотрю на нее. А она — на меня. Я первым не выдерживаю.

— Дорогая, теперь ты понимаешь, что была не права по отношению ко мне?

Аннет опускает взгляд и секунд через пятнадцать отвечает:

— Да, Вальдор, я была не права. Прости меня!

— Но, Валь! — восклицает Дуся, но ее собственный супруг нетерпеливым жестом велит ей замолчать. Интересно, а что она сказать-то хотела?

— Прости меня, дорогой! — восклицает королева, — я не знала!

— Да как ты вообще осмелилась? — ворчу я, и тут же понимаю, что, в общем-то, и не зол. И вообще, такое я чувствую облегчение, что хочется простить буквально всех, в том числе и обезьянку, и даже мамашу ее. Кстати, с последними пусть Каро разбирается.

— Ладно, — говорю, — с тобой, Аннет, мы еще побеседуем. А ты, Каро, распорядись, чтобы обвиняемую увели. Я потом решу, что с ней делать. И да, пусть ей принесут что-нибудь переодеться. Она же мокрая!

Я удовлетворен. Но, видимо, витает в воздухе что-то такое, остатки этого пятилепесткового, потому что мое удовлетворение кажется несколько неполным.