Комендантский час

Завод, на котором он был директором, работал для фронта, ремонтировал танки, делал мины. Сейчас на нем выполнялся срочный заказ: собирали бронепоезд.

Отец ушел, а они еще выпили за его здоровье, за завод, за тех, кто на фронте.

Данилов поставил рюмку на стол и вдруг увидел гитару. Как же он ее не заметил раньше? Она стояла на диване у самой стены. Иван Александрович встал, вытащил инструмент из угла.

– Ого, – засмеялся Игорь, – Иван Александрович, у вас никак тяга к слободской лирике?

– Это почему же? Гитара – инструмент прекрасный, а твою «слободскую лирику» можно и на концертном рояле играть.

Не в том дело на чем, а – как и что.

Данилов начал осторожно настраивать гитару. Потом взял первый аккорд, сначала тихо, затем сильнее… Иван Александрович пел старые, давно забытые романсы. Его голос, тихий, чуть с хрипотцой, заполнил комнату. Слова романсов были просты и нежны. Они звучали словно откровение. Но вместе с тем они были знакомы, мучительно знакомы…

– Это же Есенин. Ну конечно, Есенин, – сказала Инна.

– Правильно, – Данилов отложил гитару, – это Есенин, чудесный поэт, истинно русский, только вот его у нас почему-то забывают.

– Его не забывают, но нам нужна прежде всего гражданская лирика, – возразил Игорь.

– Нам вообще нужна лирика, тем более есенинская. Человек иногда должен грустить и даже плакать. Это очищает…

Внезапно ожил молчавший до этого репродуктор.

«Граждане! – произнес уже знакомый голос диктора. – Воздушная тревога! Граждане! Воздушная тревога! Штаб противовоздушной обороны приказывает…»

– Поздравили, – усмехнулся Полесов.

– Мрачно шутишь, Степа, – Данилов надел шинель, – пошли.

– А может быть, останемся? А? Ребята, что мы, смерти боимся? – крикнул Муравьев.

– Боимся, Игорь, ох как боимся. – Шарапов взял со стола папиросы. – Смерть, она тебя не спросит. Нет. Придет – не заметишь. Нам жить надо. Дел у нас еще много очень.

Быстро они спустились по лестнице. Площадь была темна и казалась безлюдной. Но первое впечатление было обманчивым. Площадь жила короткой, но тревожной жизнью.

В темноте ко входу в метро двигались десятки людей. Ночь была заполнена шарканьем подошв и человеческими голосами.

Они пересекли площадь, вошли в метро. Вестибюль гудел от множества голосов: искали потерявшихся, звали знакомых.

«Но ведь все спокойно, – подумал Данилов, – да, торопятся, боятся, конечно, но паники-то нет. Молодцы!» У эскалаторов два милиционера умело направляли людской поток. Сначала – женщины, дети, старики, потом – мужчины.